Франкфуртский выстрел вечерний
[Свежие записи][Архив][Друзья][Личная информация]
Below are the 25 most recent journal entries recorded in the "Олег Александрович Юрьев" journal:[<< Previous 25 entries]
|
02:26 pm
[ссылка] |
Счастлив сообщить о выходе
в "Новой серии" "Нового издательства" книг
Сергея Стратановского "Оживление бубна":
и
Александра Миронова "Без огня":
Книгу Стратановского я, к сожалению, еще не читал, но насчет книги Миронова могу гарантировать: это огромное событие! Достаточно было бы и самого факта, что наконец-то вышла книга одного из самых значительных поэтов нашего времени, что в ней собраны как новые его стихи, так и очень ранние, "новонайденные" в авторских архивах. И несколько волшебных стихотворений 70-х гг. Но смесь получилась взрывчатая, воздействие книги — особое и требующее особого осмысления! Чем мы и будем заниматься. Но сейчас — просто порадуемся.
Tags: Новости книгоиздания, Объявления
|
|
10:11 pm
[ссылка] |
Спрашиваете — отвечаем
Революционные евреи — откуда в них эта страсть?
Вопрос несложный. Мы на него уже отвечали. В романе "Новый Голем, или Война стариков и детей", в главе "Двадцать граней русской натуры".
Грань первая:
Русские умны. Широко распространенное мнение, что “евреи умные, а русские талантливые” верно с точностью до наоборот, пользуясь идиотически емким инженерским жаргоном. На самом деле евреи народ довольно глупый в смысле начального и окончательного соображения процедур и понятий (в том числе и бытовых), но довольно способный к их немедленному практическому применению (со-ображению) в не до конца осмысленном виде, т.е. быстрый. Русские же до всякого вывода и до всякого действия доходят умом и до тех пор, пока каждый из них по отдельности не додумает все до конца, делать ничего он не станет, по крайней мере, добровольно.
Tags: Бесполезные сведения, Не о политике, Цитаты и эпиграфы
|
|
01:58 pm
[ссылка] |
О "последнем романе Набокова"
в "Букнике": "Как было весело умирать, или Название Лауры"
Tags: «Букник», Новости книгоиздания, О литературе
|
|
12:33 am
[ссылка] |
Текущее чтение: Знаете ли вы, что Лаура —
это Лолита, которая дала по яйцам м-ру Г. Г. (здесь его зовут Губерт Губерт)?
Tags: Бесполезные сведения, Новости книгоиздания
|
|
06:42 pm
[ссылка] |
Снова о Баневиче
А вот, кстати, косвенное доказательства моего предположения, что некоторое "смещение" взгляда, наблюдаемое в статье Баневича, о которой шла речь в предыдущей записи, например, совершенно необычное для современной критики внимание к Бен. Лившицу, объясняется каким-то личным контактом к кругу изд-ва "Узел" — Парнок, Горнунг и пр.:
<..> АА виделась с Парнок в Москве. Говорила мне, что теперь ей понятно, почему Горнунг и другие так высоко ставят Б. Лившица, что ставят его даже впереди О. Мандельштама и, во всяком случае, всегда - рядом: С. Парнок - один из инициаторов нового издательства ("Узел"?), в котором принимает участие и Лившиц. С. Парнок по каким-то причинам смертельно ненавидит О. Мандельштама и, чтобы унизить его, ставит Лившица выше. А такие люди, как Горнунг, не зная этой подноготной, не могут разобраться в стихах сами и принимают чужие суждения - в данном случае, суждения С. Парнок - на веру. АА очень просила меня сохранить этот ее рассказ в тайне. <...>
Теперь остается только найти этот контакт — переехавшего из Москвы в Литву знакомого, след в переписке... Насколько я понимаю, этим кругом занимается Татьяна Нешумова ![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif) tafen, да? Не подворачивался "литовский след"? Мне, собственно, низачем, но для прояснения "одного эпизода истории отечественной словесности".
Tags: Гипотезы, О стихах и поэтах
|
|
11:53 pm
[ссылка] |
Михаил Баневич о поэтессах:
По счастью перестали писать А. Радлова (перешла на прозу) и Марина Шкойская, - творчество которых было исключительно пошло и неприятно.
"Шкойская" — это, конечно, Шкапская, только я не знаю, опечатка подлинника это или ошибка оцифровки. Скорее второе.
Это из статьи Михаила Баневича (под псевдонимом М. Кемшис) "Новейшая русская поэзия", точнее, из "постскриптума" к ней "о неоклассиках, поэтессах и изданиях"
М. Кемшис. Новейшая русская поэзия // Darbai ir dienos. Literatūros skyriaus žurnalas. Humanitarinių Mokslų Fakulteto leidinys. Kaunas, 1931. [T.] II. P. 221 – 247.= Acta et commentationes ordine philologorum V. M. Universitatis.
Довольно-таки замечательный ресурс "Балтийский архив" сообщает об авторе статьи следующе:
Михаил Баневич (1883 - 1963). Собственно Михаил Флорович Подшибякин, педагог, критик, историк литературы. Известный под именем уроженца Тельшяй Миколаса Банявичюса, в действительности родился 20 ноября (2 декабря) 1883 (1884?) г. в Водяное Царицынской губернии. Окончил гимназию в Баку (1902) и юридический факультет Петербургского университета (1910). Преподавал русский язык и литературу в гимназии в Баку, участвовал в деятельности партии кадетов, сотрудничал в печати.
Такой "взгляд из ближнего зарубежья". Там вообще много зернистого:
... М. Кузмин дал в революционные годы немало новых книг (с 1917 по 1924 г. - девять книг и в 1929 г. - десятая). Среди них три последние ("Параболы", Берлин 1923, "Новый Гуль" 1924 и "Форель разбивает лед" Л. 1929), несколько видоизменяют прежний облик поэта. "Параболы" сильно мистичны и порой мало понятны, а в "Новом Гуле" и в "Форелях" заметная тенденция к сюжетности. Стихи носят явно цикловый характер, основная тема - любовная лирика. Формально - новые ритмы, изумительная легкость и узорность стиха, в "Форели" - своеобразное сочетание прозаического языка и слов с нарочитой поэтической стилизованностью синтаксиса, безусловная формальная изысканность, но при этом изрядная внутренняя опустошенность и холодность. Стихи неубедительны и неживы, хотя могут порой пленить своей утонченной лиричностью или удачной стилизацией. ...
... Также мало современна стала и Анна Ахматова, которую любят, чтут, признают ее исключительно высокую культуру стиха, но которую постепенно забывают. Она не напоминала о себе и ничего не печатает с 1922 года (а писать перестала еще раньше). Молодежь Ахматову уже не знает. Собственно говоря, с 1922-23 г. - времени последних номеров журнала "Цех поэтов" (Петроград), - акмеисты, как определенная литературная группировка, перестали существовать. Еще до этого происшедшая смерть Гумилева, затем молчание Ахматовой, откол Городецкого, Зенкевича и Нарбута, самостоятельные пути Мандельштама рассеяли группу. Больше других, кроме Лозинской, остался верен заветам акмеизма ...
А вот любопытное, из-за чего я, собственно, и взялся читать всё это:
... Мандельштам очень мало пишет, с 1924 г. он не издал ничего (за исключением небольших прозаических вещей), и вся его поэзия вмещается на страницах ГИЗ'овского издания (1926 г.), (Мандельштам. Стихотворения, М. Л. ГИЗ), но никто, пожалуй, из пишущих сейчас не отличается такой отделанностью, законченностью и высокой культурой стиха и слога, как Мандельштам. Но у Мандельштама сравнительно мал диапазон, не широк охват, он часто слишком субъективен, и это мешает ему занять место среди наиболее талантливых. Стихи Мандельштама обаятельны, но они не говорят ничего из того, что "самое главное".
Рядом с Мандельштамом можно поставить поэта Бенедикта Лившица, во многом родственного ему и связанного с ним личной дружбой. Первоначально, в годы войны, Лившиц выступал как футурист в ультра-футуристических периодических изданиях (Одесса), затем в 1922 г. в Киеве вышла его книжечка "Из топи блат" (очень небольшим тиражем и в частном издательстве); его прежние книги давно разошлись, и только в 1926 году его узнала Москва по небольшой книжке "Патмос" (изд. "Узел") и, наконец, по более полной "Кротонский полдень" (М. 1928 г. "Узел"). - Стихи Лившица трудны, - порою просто мало понятны - своею очень сложной лексикой и философской нагруженностью. Лившиц известен только в очень узких кругах. Но в поэзии его есть несомненные достоинства: как и у Мандельштама, исключительная культура слова, особая любовь к нему, как к носителю смысла, а не просто к звуку, классические формы стиха и общая культурность багажа. Он часто строит стихотворения на внутренней ассоциативности образов, что сближает его с Пастернаком, хотя ему далеко до темперамента и глубины Пастернака. Лившиц спокоен и холоден, в нем больше рассудка, чем чувства, он даже менее лиричен, чем Мандельштам, но он отлично понимает и чувствует слово, язык и является действительным художником слова ...
Но вообще лучше читать целиком, и саму статью, и постскриптум к ней. Там про разную советскую поэзию очень интересно, ну и вообще.
Tags: Цитаты и эпиграфы
|
01:55 am
[ссылка] |
Ольга Мартынова. Новая книга стихов
«Русский Гулливер» сообщает о выходе книги стихов
Ольга Мартынова. О Введенском. О Чвирике и Чвирке. Исследования в стихах / «Русский Гулливер». – М.: Центр современной литературы, 2010. – 76 с.
Читать PDF книги можно здесь.
Поздравляю — от своего имени и от имени "Новой Камеры хранения" — автора и издательство.
Tags: Новости книгоиздания, Объявления Новой Камеры хранения, Ольга Мартынова: о Чвирике и Чвирке, Стихи Ольги Мартыновой
|
|
11:18 pm
[ссылка] |
Вопрос к специалистам по позднему Сервеку
Я неоднократно сталкивался с мнением, что Бен. Лившиц воспринимался в 20-30 гг., как если не впрямую эпигон Мандельштама, то как "несколько худший", "слегка второсортный" Мандельштам. Но теперь никак не могу вспомнить, где сталкивался и не могу найти каких-либо документальных подтверждений. Сами мы не филологи и соответствующими каталогами и выписками, к сожалению, не располагаем. Был бы очень признателен, если бы кто-нибудь кинул ссылку-наводку.
|
02:44 am
[ссылка] |
Поразительная
по определенности, ясности и емкости статья Игоря Клеха об Алексее Парщикове. Я оставляю сейчас в стороне, хорошо ли, можно ли, нужно ли писать так о "свежих покойниках", тем более о бывших друзьях — то дело не мое и ничье, кроме самого автора (с которым я незнаком). Сам бы я, признаюсь, не стал этого делать, да обычно и уклоняюсь, если чувствую, что у меня есть что высказать, кроме печали и восхищения... Но это не моральная позиция; может быть, это и слабость своего рода.
С Парщиковым я был знаком очень мало, можно сказать, практически нисколько — сталкивался пару раз в Москве в середине 80 гг., был один раз у него на дне рождения в Ясенево (Кутик привел)... а потом перекинулся случайной парой слов на биеннале 2005 г. в Москве, но должен сказать, что личное — физическое, психологическое — ощущение от него у меня осталось очень сходное с тем, что так блистательно развернуто в этой статье, — что, конечно, само по себе несущественно (в смысле, согласен я или нет с психологическим портретом героя). Но в ней, в этой статье, — помимо личной истории Парщикова и, конечно, личных отношений автора с Парщиковым — сформулированы, иногда вскользь, иногда на его примере, иногда не на его примере некоторые вещи и о людях и о процессах новейшей литературной истории, которые просто восхищают ясностью зрения и полнейшим несогласием смиряться с духом какого бы то ни было времени, не говоря уже о том, чтобы смиряться этим духом.
То есть, безотносительно к Парщикову и к оценке его жизненной и литературной истории (хотя и в том, и в другом случае есть вещи очень убедительные) — у статьи этой есть, на мой вкус, отдельное, общее значение. Может быть, только надеждой, что такое общее значение возникнет, и можно объяснить решение обратиться к такому частному случаю.
Не могу сказать, что я совсем со всем согласен (скорее, в подозреваемых контекстах), но, думаю, что это и не важно. Здесь есть то, чего так не хватает сейчас, в повсеместном одичании, о котором шла речь в предыдущей записи и которое интересно разве что удивительным разнообразием своих современных форм и проявлений. Здесь присутствует уровень понятий, на котором в принципе возможна коммуникация по поводу литературы (потому что на принятом сегодня данилкинско-топоровско-быковском и пр. она попросту невозможна, по крайней мере, для меня). Представление о культурно-исторических механизмах, о началах и концах процессов, о следствиях из занимаемых позиций — обо всем, что нынешними принципиально простыми людьми считается китайской тарабарщиной (это еще в лучшем случае, иногда и оскорбительным высоколобием и личной обидой).
Словом, несмотря на всю огорчительность предмета, статья эта меня очень освежила и обрадовала.
Tags: Нравоучительное чтение
|
|
08:56 pm
[ссылка] |
В связи с неожиданным появлением на Литкарте
довольно старое уже интервью или, скорее, беседа В. И. Шубинского с вашим корреспондентом.
Большая часть сказанного в ней сохраняет для меня существенность, почему, собственно, и даю ссылку. Но, конечно, тогда (т. е. всего лишь смехотворные 5 лет назад) невозможно было и представить той степени одичания, какой достигла сегодня (т. е. через смехотворные 5 лет) литературная жизнь. Меня поразило это при перечитывании: у меня в этой беседе тон человека, полагающего, что еще можно что-то сделать... Думаю, если бы я представлял себе как далеко и как быстро зайдет одичание (до интеллектуального уровня, не говоря уже о самом факте полемики З. Прилепина и А. Цветкова хотя бы, чтобы назвать самое свежее и вполне характерное), то разговаривал бы совсем другим тоном и выбирал бы совсем другие формулировки. Возможно, ничего в этом хорошего и не было бы. Ну да хватит об этом.
Tags: О литературе, Секундарное
|
|
04:05 pm
[ссылка] |
Темы дней (2) — Чешские симметрии
Ничего другого не остается, как считать Вацлава Клауса своим личным кумиром и героем. А то как-то живу всю жизнь без каких бы то ни было кумиров и героев, как-то мне стало даже неловко, по слову поэта.
Будем надеяться, что он не выпадет случайно из окошка — это в чешской истории повторяется с незавидным постоянством.
Его сравнение Европейского Союза с Советским, конечно, совершенно справедливо в своей исторической динамике, но на данный исторический момент должно быть понято скорее как пророчество в процессе исполнения: Европейский Союз стремится стать Советским; это записано в его генетическом коде, составленном парижским гегельянцем Кожевниковым, автором пятисотстраничного неотвеченного письма к мировому духу по адресу "Кремль. Сталину". На этом пути Европейский Союз должен был преодолеть десятки, если не сотни тысяч разнообразных препятствий, но теперь, со входом в силу знаменитого договора, земляка знаменитого землетрясения, он, кажется, вышел на финишную прямую. Удастся ли ему это? Посмотрим.
Вообще, я довольно много писал о Чехии и, соответственно, довольно много читал о Чехии. Очень интересный народ, постоянно воспроизводящий в своей истории маятниковые движения между ""национальным (само)уничтожением" и "национальным (само)возрождением"". Одна из причин этого состоит, вероятно, в том, что полностью лишившись в результате гуситских войн и вообще катастроф того времени собственных "высших классов" (национальное дворянство было или физически уничтожено или полностью онемечено; католическая церковь всегда была в Чехии "немецкого происхождения" и как бы засланным казачком немецкого заселения Богемии и Моравии), чехи так и остались "народом" в обоих смыслах слова. Сообществом Швейков, где вольноопределяющийся Марек и подпоручик Дуб — народная интеллигенция, настолько к народу близкая, что для утверждения своей "элитарной функции" ей требуются или наднациональные политические доктрины вроде социализма или лояльность к наднациональным конструктам вроде австро-венгерского государства, потом Антанты, потом "Европы" как таковой.
А вот интересно: когда — лет через 10-15, по моей оценке — следующее поколение чешской "политической элиты" под знаменами старого Вацлава попытается вывести страну из европейских объятий, процедура чего, впрочем, нигде не прописана, и НАТО двинет в конце концов танки на Прагу (разумеется, после обращения "группы партийных и государственных деятелей" (и "прогрессивной, проевропейской интеллигенции") с просьбой об оказании "интернациональной помощи в защите завоеваний европеизма", потому что выпадение Чехии, центрального звена в "системе европейской безопасности", будет в статегическом смысле абсолютно недопустимо, найдется ли — в Брюсселе, например — группа молодых людей с плакатом "За нашу и вашу свободу"?
Конечно же, найдется. Молодые люди с плакатами всегда и на всё находятся, что, конечно, ни в коем случае не должно умалить личное мужество решающихся на такого рода действия в условиях реальной опасности.
Но, скорее всего, постоят и разойдутся. И это даже покажут в последнем выпуске новостей. Но, может быть, дело уже так далеко зайдет (с превращением ЕС в СС), что и по-другому получится. Собственно, это будет одним из важных показателей.
А пока — еще один портрет кумира и героя:
Приятно, что здесь почти не видно усов; я вообще-то заядлый усофоб и с исторически обоснованным подозрением отношусь к усатым личностям — особенно в политике.
Tags: Гипотезы, Европа
|
|
06:04 pm
[ссылка] |
Темы дней
Во-первых, поздравляю всех "людей русского мира" (а людей нерусского мира и нелюдей русского мира — не поздравляю!) с прекрасным праздником — освобождением временной столицы (потому что вечная столица России еще не была построена) от людоедов и книговаров.
Во-вторых, пришла книжка — т. н. "последний роман Набокова", овеянный легендами, как написано на задней обложке. В немецком, в данном случае, переводе. Я к этому роману или, точнее, к овеиванию его легендами имею если не отчасти отцовские, то отчасти первооткрывательские чувства. Книжка сделана по такому принципу (вероятно, он будет общим для всех переводов) — слева на развороте фотографическим способом изображена каталожная карточка с набоковской записью, слева — ее перевод.
В общем, можно сказать, что Набокова нынче издают как Льва Рубинштейна, у которого таким образом как бы задним числом отняли первородство. Скоро, того гляди, выпустят пластинку: "Владимир Набоков поет песни из репертуара Марлен Дитрих".
Русский перевод, говорят, доверен г-ну Г. Барабтарло. Надеюсь, он тоже будет опубликован, как и это очень интересное (без шуток!) интервью, в "авторской оргографии" г-на Барабтарло, включающей в себя, по всей видимости, и такие обаятельные особенности, как "несовсем".
Ну что ж, посмотрим, кто кого сборет "в карточки": Барабтарло Рубинштейна или Рубинштейн Барабтарлу (пардон, это авторская орфография — я фамилии на о иногда склоняю, если без г-на: Шевченку, Литвиненку, Барабтарлу... Или всё же Барабтарла, Микельанджела?)
В-третьих, после вчерашнего вечера ФК "Бавария" хочется временно, до лучших дней переименовать в ФК "Баравия". Не знаю, что это значит, БАРАВИЯ, но звучит подходяще к данному случаю.
А кони, конечно, орлы! Ну, чуть-чуть недоорлы, конечно, но в следующем году мы получим ослиное мясо в Лиге Чемпионов и горько пожалеем о конях. (Примечание: Тем, кому предшествующая фраза непонятна, задумываться о ней и не стоит: стало быть, она не для них.)
Tags: Некруглые даты, Новости книгоиздания, О литературе, Футбол
|
|
09:43 pm
[ссылка] |
Предыдущее стихотворение
немалосущественно измененное.
|
01:25 pm
[ссылка] |
ХОЛОД, пятнадцатистишие
В снегах отечества лелеять знобких муз...
К. Н. Батюшков. ИЗ ПИСЬМА К А. Н. ОЛЕНИНУ от 4 июня 1817 г.
сыпкий ссыпался графит
в реку с высохшей доски
зыбкий луч сумрак графит
полосует на куски
зря мы сердце леденим леденим
хоть изрезан ледерин ледерин
свод небесный неделим
лучше выйти покурить в юный дым
к нелюдимым звездáм молодым
попросить у сонных мурз
сердцу вылечить озноб
пожелать у знобких муз
в спелом небе белый сноп белый сноп
что ж мы сердце леденим
свет над бездной неделим
XI, 2009
Tags: Стихи
|
|
04:20 pm
[ссылка] |
Без повода. Потому что прекрасно
— Какова она из себя? С косою, что ли?
— Нет, отвечал князь Л., — старушка ...
Смерть – старушка простенькая, в кофте, только на лбу глаз один — а глазу тому веку нет.
И. С. Тургенев, «Старые портреты»
За несколько таких вещей (и еще за "Записки охотника" в целом, несмотря на то, что поздние добавления сильно хуже первоначального корпуса) можно простить Тургеневу всё — и даже, прости господи, "Стихотворения в прозе". Не говоря уже о романах (за исключением "Дворянского гнезда", как справедливо напомнили в комментариях).
Tags: Цитаты и эпиграфы
|
|
11:59 pm
[ссылка] |
Неправильно породненные города
Вернулись вчера из Тюбингена — было чтение из романа "Die russische Fracht" в местном книжном магазине "Osiander". Правда, там почти все книжные магазины "Osiander". Если кто из читателей этого журнала проживает по соседству, покорнейше прошу прощения, что не предупредил.
Чтение как бы предваряло дни русской культуры в Тюбингене, посвященные, впрочем, преимущественно "породненному городу" Тюбингена — Петрозаводску. Скажем, оттуда приехал целый оркестр народных инструментов — сорок шесть человек балалек, домр и ложек. С Петрозаводском меня мало что связывает, я там, к сожалению, никогда не был, дальше Лодейного Поля не заезжал. Разве что — моя первая опубликованная статья о литературе вышла (в середине 80 гг.) именно там, в Петрозаводске, причем на финском языке; я написал небольшой трактат о только что переведенных тогда "Мумми-троллях" Туве Янссон как о своего рода модернистском эпосе прустовского типа. Статья была напечатана в местном журнале, отличавшемся необыкновенным по советским временам качеством бумаги и полиграфии, и надолго осталась моей единственной напечатанной статьей. Как мне удалось справиться с этой затеей, видимо, уже не установить — русский оригинал утерян безвозвратно, журнал, конечно же, можно найти в каких-нибудь карельских или финских библиотеках, но что это мне даст? Но, короче, — пригласили и спасибо.
Тюбинген — чудный швабский городок на трех речках, знаменитый университетом и — пожалуй, в первую голову — т. н. "башней Гельдерлина". Башня Гельдерлина — никакая не башня, а эркерная комната на последнем этаже дома над Неккаром, в котором Фридрих Гельдерлин прожил 36 лет своей жизни — всю ее вторую половину. Жил, гулял в садике, писал стихи, подписывая их чаще всего "Скарданелли" и датируя прошлым веком - 1758, 1759 годом. Хозяин дома, зажиточный ремесленник по фамилии Циммер, прочел гельдерлиновские стихи, восхитился, пошел в клинику для душевнобольных и взял поэта к себе. И всю жизнь заботился о нем. А когда умер, за Гельдерлином продолжала ухаживать его дочь...
Был ли Гельдерлин безумен и в какой степени — вопрос спорный и учеными страстно обсуждаемый. У входа в башню красовалась многие десятилетия надпись "Гельдерлин был не сумасшедший!" (на швабском диалекте), графитти это стало таким знаменитым, что в музее начали продавать открытки с ним.
Открытки продолжают продавать и сейчас, но никаких графитти на стенке с некоторых пор не наблюдается: сотрудники музея пришли однажды на работу и, к ужасу своему, обнаружили, что городское управление покрасило стенку — самый настоящий акт вандализма! А длинноногий дяденька на соседней стене остался — это стена другого, прилегающего здания.
Должен сказать, что впечатление от этого полупустого музея (в сущности, полупустые помещения с развешанными на стенках "информационными таблицами", очень хорошо составленными, плюс кое-какие книги и фотографии; да и дом, кажется, в свое время сгорел и был наново построен; к сожалению, там сейчас большая экспозиция каких-то посвященных Гельдерлину гравюр, неплохих, но вполне лишних) невероятное. Полукруглая комната Гельдерлина с двумя стульями перед прямой стенкой, ваза с цветами на полу, из окон вид на узкий здесь Неккар и платаны на другом берегу. А из правого бокового окна — на "собственный" садик Гельдерлина.
Вообще, конечно, не с Петрозаводском, при всей моей симпатии, надо было породнить Тюбинген в свое время, а с Вологдой, где доживал свою жизнь бедный Батюшков. Так и дружили бы безумными поэтами...
Кстати, если немногие стихи Батюшкова, написанные им в затменном состоянии, действительно " странные" ("Венера мне сестра, и ты моя сестрица. А Кесарь мой - святой косарь"), то многочисленные стихи Гельдерлина из второй половины его жизни, в сущности, гораздо рациональнее "основного Гельдерлина", одного из самых волшебных и безумных поэтов человечества. И написаны, кажется, преимущественно в "догельдерлиновских техниках", чаще всего обычной силлабо-тоникой, а не изобретенным Гельдерлином "ложноантичным стихом". Не случайно, вероятно, относил он их к середине предыдущего, восемнадцатого столетия. Впрочем, и среди этих, "скарданеллиевских" стихов есть совершенно замечательные.
 
Слева автопортрет Батюшкова, справа рисунок, изображающий Гельдерлина в 1826 г.
А вот другой род безумия, поэтическим его назвать трудно, но и он меня привлекает: на другом берегу Неккара, в парке, представляющем собою, в сущности, одну-единственную, но чрезвычайно прекрасную аллею из огромных платанов, находится деревянная голубятня в несколько ярусов и на курьих ножках. У голубятни ходят (весьма немногочисленные) сизари, они же высовывают (довольно немногочисленные) сизые и зеленые головки из летков. Сначала удивляешься и даже слегка умиляешься — кому это понадобилось строить голубятни для городских голубей, этих ненавидимых городскими хозяйствами всего мира "летучих крыс". А потом читаешь на щитке, что в этой голубятне голубкам подкладывают гипсовые яйца!
В общем, Тюбинген — замечательный город!
Tags: die russische fracht, Бесполезные сведения, Истории из жизни
|
|
09:05 pm
[ссылка] |
Конечно, была бы возможность,
надо было бы отменить все совдепские надругательства над живым великорусским — начиная с возвращения дореформенного правописания и кончая принудительным курсом исправления укрепившихся за эпоху владычества пролетариата, колхозного крестьянства и народной интеллигенции лакейских ударений и фантазийных ё-произношений (но ни в коем случае не введением поголовного ё-писания!).
Но пока такой возможности нет, будем явочным порядком исправлять уродства и хотя бы на паритетных правах возвращать в обращение красоты русского языка.
Например, любому понятно, что старая добрая библиóтека в тыщу раз лучше — благозвучней и к добрым дактилям способней — любой библиотéки и заслуживает, по меньшей мере, равноправного с ней употребления. Но следовало бы на этой основе изменить и произношение образованных по аналогии слов — например, станем говорить: "дискóтека" и "видеóтека".
Особенно последнее слово прекрасно! Без него не возникло бы нижеследующего культурно-критического двустишия:
Видеóтека
Превращает в идиотика! —
и человечество много бы потеряло!
Tags: Расширительный словарь русского языка
|
|
10:30 pm
[ссылка] |
ТРАМВАЙ ДЕВЯТЫЙ НОМЕР
(Ленинград, 60-е гг.)
у трамвая девятого номера
разноцветные гаснут глаза
поскольку с Колокольной улицы
он сворачивает за
снег льется по проволке
как соль по ножу
я еще пока маленький
я на раскладушке под окошком лежу
а когда сквозь переднюю дверь его
воздух выдыхается весь
по ступенькам в потухшее черево
всходит снежная взвесь
и чернеет трамвайное красное дерево
снег скользит по проволке
кровью по лезвию ножевý
я еще пока маленький
я еще поживу
Х, 2009
Tags: Стихи
|
|
11:45 pm
[ссылка] |
Шепетовка
Шли из библиотеки — будете смеяться, но чистая правда: из библиóтеки.
Носили книги сдавать сыновние по химии и по физике во избежанье просроченья. У нас в городе уже года три, но не исключено, что и три с половиной, библиóтека есть хорошая новая, где книгам теснó, а человекам просторно, — о два этажа с верхом, с компьютерным местом несчетным на каждом углу и со всяким иным удобством.
Хорошая-хорошая, но плохая: до переезда книжек моего сочинения было много, названья четыре, — но при переезде, видимо, отряслись. Или разворовали их на самокрутки и прочие личные нужды грузчики турко-балканского происхождения. Теперь же в каталоге обозначены два только экземпляра романа "Полуостров Жидятин" в немецком переводе — один в районном филиале, куда еще идти и идти, а второй весь выдан на руки до 7 числа ноября, обращайтесь после ноябрьских.
Итак, счастливо избежавши просроченья, шли мы по главной улице Цайлю в ее турко-балканском конце с таиландско-китайским наплывом — из библиóтеки новой плохой мимо библиотéки хорошей и старой — шли домой.
Сейчас там, кстати, и нету ничего, то есть в библиотéке той бывшей. Пустота в форме временного универмага Дом турко-балканской торговли с таиландско-китайским наплывом, где турко-балканские люди торгуют картиною Рафаэля "Осень золотая" во всех типоразмерах, бронетанковыми чемоданами, привинченными к тачкам, контрабандной одеждой неношенной с кое-какими ниточками по шву и много еще чем недорогим. И, конечно же, кепками — но таких хороших я не видел давно: настоящие турко-балканские фасона гурзо серенькое с продресью без ушей. Торгуют они тут за недорогую, вероятно, аренду — пока начальство не придумает, что с библиотéкой тою делать, со старой и ненужной теперь, когда библиóтека есть хорошая новая. Оно о том года три уже думает или даже три с половиной, и решенье всё надвигается.
Я так думаю, оно скоро уже надвинется в том смысле, чтобы обратно сюда переезжать, то есть из новой, которая тогда будет старая библиотéка — в старую, которая тогда будет новая библиóтека, чтоб человекам было тéсно, а книгам просторно. И при том переезде, конечно, без следов утеряется предпоследний экземпляр "Полуострова Жидятин", рóмана моего в немецком переводе, останется последний в филиале, куда идти и идти.
Но мы — пока ничего еще не переехало никуда и не решено еще — мы шли себе тихо домой, и как раз мимо этой нашей старой, будущей нашей новой библиóтéки, а вдоль фасаду у ней расставлены были лотки, а на них Араратами, никому не в обиду будь сказано, и ни тем и ни этим, — кепки! Фасона, конечно, гурзо серенькое с продресью без ушей, турко-балканское такое гурзо без никакого наплыва — я таких лет уже двадцать в свободной продаже не видел или того боле.
Понятно, я эти кепки начинаю на себя сейчас надевать, мучительно вглядываясь в отраженье на библиотечной витрине, за которой сверкает, переливается и отсвечивает картина Рафаэля "Осень золотая" в натуральную величину, что вглядыванье проще не делает. А хозяева лотка, два укрупненных по горизонтали мужчины турко-балканской национальности с шеями под сверкающими сединой и смолью колючками шире затылков сужающихся всё между собою чего-то по-турко-балкански беседуют, хлопая при этом и себя, и друг друга по звонко натянутым пузам, далеко отстоящим от линии тела. А я себе пока надеваю. А они всё о делах своих скорбных...
И вот один другому такое что-то неразборчиво страстное наговорил, наклокотал что-то, как забытый чайханщиком на огне медный чайник. А второй ему вдруг в ответ, не без акцента, причем не советского типа гурзо в кепке или чучмек в сапогах, а какого-то ненашего, турко-балканского, но тоже по-русски вполне: "А что Сибирь? Сибири не боюся! Сибирь ведь тоже русская земля!" Хлопнул себя обеими руками по пузу, как краснознаменный присядочник по галифейным лядвиям своим, оглянулся на меня и засмеялся. А второй ему на это понимающе: "Чупчык, чупчык, чупчык кучыравы, да?" и сухо добавил в сторону моего смутного отраженья на фоне картины Рафаэля "Осень золотая": "Gehen Sie bitte in die Bibliothek zum Anprobieren, mein Herr, darin hängt ein Spiegel".
Я сказал спасибо и пошел в библиотеку, смотреться в простеночном зеркале, как на мне сидит кепка и как из-под нее чубчик-чубчик вьется, но ничего такого не увидал, что я знаю. Может, это былои не зеркало никакое, а портрет И. В. Гете, оставшийся от старой еще библиотеки, в кепке. А тайка-китайка на кассе мне и говорит по-македонски с обеих рук...
Впрочем, это уже другая история...
А вы — Шепетовка, Шепетовка...
А что Шепетовка?
Шепетовка — тоже русская земля.
Tags: Проза
|
|
10:22 pm
[ссылка] | Вечная женщинность
Tags: Расширительный словарь русского языка
|
06:19 pm
[ссылка] |
Немецкий перевод английского перевода
не статьи Ольги Мартыновой о возвращении советского вкуса, как можно было бы легко предположить, а "Евгения Онегина", набоковского, само собой разумеется, принес сегодня добрый франкфуртский почтальон — толстая коробка с двумя томами в ней: который потоньше — перевод перевода, который сильно толще — перевод комментария. И трогательная открыточка в качестве привета от издательства: маститый энтомолог в трусах. Поскольку сканера у меня сейчас нет, решил поискать эту фотографию в сети, но нашел вместо нее вот какую:
Трогательный, доцифровой монтаж, насколько я понимаю.
Думаю, картинку эту можно назвать так:
В Швейцарии прозрачной мы умрем
Tags: Новости книгоиздания
|
|
04:06 pm
[ссылка] |
Читающим по-английски
Знаменитая (уже можно так сказать) статья Ольги Мартыновой о возвращении советского вкуса на литературу в английском переводе.
Немецкий оригинал здесь, русский — расширенный и дополненный — авторский перевод здесь.
Tags: olga martynova
|
|
03:15 am
[ссылка] |
Читающим по-немецки
Ольга Мартынова в "Der Tagesspiegel" очень коротко об очень длинной эпопее немецкого писателя из Румынии Пауля Шустера, в своем роде отца-основателя этого довольно блистательного явления — четвертой немецкоязычной литературы, получившей сейчас в лице Герты Мюллер Нобелевскую премию (в Стокгольме, очевидно, не знали, что она действительно замечательно пишет, думали, что награждают обычное фуфло).
Tags: olga martynova
|
|
04:22 pm
[ссылка] |
Извлекаю из комментариев в целях лучшего сохранения:
Н. Е. Горбаневская обратила мое внимание на вот такой мемуар. Постоянные читатели этого журнала знают, что только что я просмотрел почти полную подшивку журнала "Синтаксис" — и вот сразу снова: консервная банка с воздухом постпрекрасной эпохи. Шипит, пузырится воздушек, выдуваясь из щели, темный, ревнивый...
Что же касается мемуара, то я, кажется, из него когда-то читал несколько отрывков, но полностью, если это полностью — только сейчас. Мерзость, по-моему. Такая харьковская (попрошу жителей Харькова и выходцев, а особенно издателя прекрасного альманаха не оскорбляться — я употребляю это слово метафорически, как некоторые употребляют слова "петербургский" или "ленинградский", а некоторые — и я в том числе — слово "московский") , дворовая, приблатненная мерзость. И характерно, что обоим харьковским подростковым обожателям взрослой шпаны, обоим воспитанникам уголовной мифологии, и все на свете приблатненными мстятся — и люди, и отношения. Скачущий, хамский — хотя, в отличие от лимоновской простоты, не худшей, но и не лучшей, чем воровство, не без некоторой видоплясовской художественности — язычок. Не случайно одобрительное киванье на воплощение природного советского скотства — на Топорова. Социально близкие, видать. И слыхать. Но это внутреннее. Наружно стиль больше похож на политическую публицистику Алексея Цветкова, которому, правда, тоже вполне зернисто достается в качестве писателя Х — но ненависть мемуариста, судя по всему, не избирательная, а именно что какая-то приблатненная: ко всем. И к основному предмету, естественно, в первую очередь (см. ниже). В сущности, перед нами воспоминания о пахане — как он не стал настоящим паханом (для мемуариста). Недодал, недооблагодетельствовал — но и не наказывал строго. Недостойным, непонтовым перепало больше, хоть Довлатова возьми. Или того же неблагодарного писателя Х...
Есть наблюдения, конечно, верные — насчет, например, ненависти, окружавшей Бродского. Но этой же ненавистью продиктованы и сами эти страницы, ее описанием, так сказать, прикрывающиеся. Впрочем, с другой стороны, это и не наблюдение даже — это просто жизненный опыт с харьковской улицы. Такое просто понимание жизни. А самим по себе наблюдениям и воспоминаниям не очень-то веришь, потому что очевидно неверны, небескорыстны, бесхитростно ненавистнически характеристики других, более простых случаев и людей: можно как угодно относиться к персоне и позиции Довлатова, но бездарным писателем он не был и уж конечно, ничего иронического в его поощрении Бродским не было тоже — это сказано, просто чтобы расквитаться за что-то свое; можно как угодно относиться к тому же Алексею Цветкову, но его "новые" стихи не являются пережевыванием и повторением старых, это всего лишь примитивное ругательство — просто чтобы сказать обидное, что всегда говорится в таких случаях (когда люди начинают писать после большого перерыва) — на самом деле Цветков пишет советскую размышлительно-поучительную лирику 70-80 гг., типа Винокурова какого-нибудь с добавкой советского стихотворного фельетона того же времени, типа Евтушенко-Рождественского. Это вполне наивное стихописание просто укрывается (для шокируемых такими вещами вполне наивных людей, которых, как оказалось, более чем изобильно) за отсутствием знаков препинания и заглавных букв. Ничего общего с "языковой поэзией", несомненно относившейся ко "второму модерну", к которой Цветков пришел в начале 80 гг. и которую бросил по причинам, о которых можно было бы делать предположения, но мы больше не будем — в сущности, это уже не так важно, это вышло за границы того, что мы считаем литературой.
Но вот автору мемуара, для которого это, как кажется, все еще важно, разбираться явно не хочется — хочется разобраться.
Ну, и прочие его, как бы оригинальные суждения образованы по большей части чисто механически по принципу переворачивания тривиального: вот, все говорят, что Бродский ах как замечательно декламировал стихи, а мы скажем наоборот: декламировал плохо, лучше читать глазами. Ну что, каково? И повествователь как будто торжествующе оглядывается... В сущности, такое механически перевернутое суждение наследует всю тривиальность источника, не сохраняя небольшого зерна истины, которое содержится почти во всяком "общем мнении".
Это все, конечно, не означает, что я борюсь за мифологическую статуэтку И. А. Бродского ценой в одну Полухину. Напротив, его сложная история и сложная личность продолжают требовать здравого взгляда, независимого как от бета-павианов, продолжающих вылизывать у покойника, так и от гамма-экземпляров, норовящих покусать его за мертвые плечи. Но для этого, конечно, следует взглянуть на судьбу, личность и стихи его взглядом бескорыстным и благодарным — да, благодарным, потому что, конечно, его есть за что благодарить. По ту сторону персонального облагодетельствования, необлагодетельствования и недооблагодетельствания.
Иногда я благодарю судьбу, что не был знаком с Бродским, а он со мной. Вполне возможно, что иначе я бы не имел права, да и не захотел бы сказать вышесказанное.
Нужно ли подчеркивать, что никогда в жизни не сталкивался с г-ном Милославским и ничего против него не имею? Кажется, нужно.
Tags: Заметы, Наблюдения, О стихах и поэтах, Читая журналы, Читая на стенках
|
|
10:50 pm
[ссылка] |
Бродский и Аронзон / Пушкин и Тютчев
Речь, конечно, не о том, кто лучше, а кто хуже в смысле стихов или там таланта или гения вообще — оба они (лучшими, естественно местами) в таких уже районах, где оценочное сравнение становится попросту бессмысленным, хотя содержательное остается небесполезным, тем более у таких связанных друг с другом поэтов, о чем мы, впрочем, уже писали.
Речь сейчас о сравнительном воздействии того и другого на последующее русское стихописание, то есть о "литературно-исторической роли".
Воздействие Бродского началось почти мгновенно, проходило несколькими (двумя или тремя) крупными волнами и уже на его глазах определилось в качестве суммы интонационных и образно-генеративных приемов, перенятых огромным количеством стихотворцев практически безразлично к образному и прочему содержанию стихов самого Бродского. К середине 90-х гг. влияние Бродского настолько определило мелодику последовавших за ним поколений стихотворцев (но и стихотворцев его поколения тоже!), что практически перестало ощущаться как индивидуальное влияние. Оно стало просто среднестатистическим языком времени, таким образом, кстати, отчуждив у еще живого и действующего стихотворца Иосифа Бродского его язык, оставив его до какой-то степени "без языка" — потому что новый язык он, хоть и пытался, придумать уже не мог. Да и сколько можно, действительно? — как минимум два он на своем веку изобрел.
В этом смысле Бродский вполне сопоставим с Пушкиным, показавшим способы или приемы, оказавшиеся вполне доступными для массы современных ему и последовавших за ним стихотворцев, что очень остро ощущалось еще в тридцатых и даже, пожалуй, сороковых годах XIX в., но уже в пятидесятых годах, кроме особо острых случаев, перестало ощущаться персональной эпигонадой, а стало "поэтическим языком вообще", своего рода public domain. Кстати, и многое другое типологически сходно — в том числе и два языка Пушкина (романтический язык 20-х гг. и стихотворно-повествовательный 30-х), как бы отчужденных у него и оставивших его к концу жизни без собственного поэтического языка. Пушкин мог перейти — и практически перешел — на прозу, что для Бродского было закрыто в связи с полной по этой части неспособностью. Он мог — и пытался — сменить язык, что тоже было бы выходом из ситуации, но... Впрочем, это совсем другая тема.
Технического воздействия Леонида Аронзона на современников и потомков не было, нет и быть не может, поскольку великие стихи двух-трех последних лет его жизни — основной его вклад в русскую поэзию — просто-напросто не раскладываются на возможные к применению приемы — интонационные и языковые ходы, так легко вычленяемые и, главное, перенимаеме у Бродского. Нельзя, конечно, сказать, что у него нет техники — но эта техника неперенимаема (ряд довольно неудачных попыток нам известен; не будем их касаться, да и они ориентированы скорее на "предыдущего Аронзона", Аронзона середины 60-х гг. — еще рукотворного Аронзона).
В этом смысле Аронзон подобен Тютчеву. Можно себе представить подражание Тютчеву? Или интонацию Тютчева? Можно вычленить школу Тютчева или назвать последователей, наследователей и вульгаризаторов его "метода"? И то, и другое, и третье, и четвертое, конечно, совершенно невозможно. И никогда не было возможно. Стихи Тютчева безусловно поддается содержательному анализу, как поддаются ему и стихи Аронзона, но на сумму приемов, имеющих прикладное значение, не раскладываются.
Единственное воздействие Тютчева — нерасчленимое воздействие его стихов, удостоверяющее любому другому поэту, что чудеса случаются, что слово "неизвестным науке способом" способно создавать сущности (или в них превращаться) и, стало быть, надежда есть и будет.
И тем же для настоящей и будущей русской поэзии являются стихи Аронзона — свидетельством о чуде.
Tags: Аронзон, О стихах и поэтах
|
[<< Previous 25 entries] |
