Стихи как таковые
Алфавит в произвольном порядке № 11: «Х»
<Сел за статью о Бенедикте Лившице. Начал думать о Маяковском и о странном возобновлении его интонации в недавнее время. Из этого выделился отдельный текст, отрывки из которого здесь (полный вариант еще обдумывается)>

Новая русская хамофония

...В середине нулевых годов заехали мы с О. Б. Мартыновой, случайным каким-то образом в составе международной писательской делегации, в один из губернских городов российских. В составе “принимающей стороны”, в основном, старых советских писателей областного масштаба, находились и два сравнительно молодых поэта — симпатичные молодые люди при галстуках. Мы так и не поняли, известно ли было молодым людям, кто мы такие или мы были для них безымянными мимоезжими “эмигрантами”, но за случайным выпиванием в холле гостиницы они — вдруг! — стали довольно страстно объяснять нам, что мы-де не понимаем: мода (мода!) радикально изменилась! Очевидно, за время нашего отсутствия. Или по сравнению с девяностыми годами? — молодые коллеги не уточнили, а вместо этого один из них, как бы для ознакомления нас с “новой модой”, прочел — наизусть! — несколько стихотворений некоего новомодного московского стихотворца в жанре брутально-сентиментального пригородного нарратива.

Нас, конечно, поразило само это слово “мода”, но, конечно, не ее “перемена”. С ранней юности мы привыкли жить в ситуации, когда вокруг менялись “моды” — их моды, моды, которые нас не касались. Мода на Вознесенского у них там сменялась модой на Юрия Кузнецова (не знаю, помнит ли еще кто-нибудь обоих — если помнит, то сочувствую), “тихая лирика” — “метаметафоризмом”, похожим скорее на название какой-то сложной болезни, чем на литературное направление. Так что нам и сейчас было как-то совсем до феньки дверки, что где-то вдруг поменялась какая-то литературная “мода”.

Но интонация прочитанного молодым поэтом стихотворения поразила нас по-настоящему: в ней ощущалось что-то странно и малоприятно знакомое. Знакомое чуть ли не со школьной скамьи — там, точнее, тогда это “входило в программу”.

Маяковский? Неужели?

* * *

Маяковский уже в 80-х гг. прошлого века казался полностью отработанным историко-литературным шлаком. Попытка покойного Карабчиевского всерьез разобраться с “певцом победившего класса” удивляла и немного смешила. И вот, “возвращение”?

Тогда, в середине нулевых, я еще не знал, что “интонация Маяковского” — это только часть — и вовсе не самая существенная — “культурно-антропологического реванша” советского цивилизационого типа, который является культурологическим содержанием нулевых годов.


И дело тут не в Маяковском “как таковом”, дело в этой интонации навзрыд-навскрик-говорения с отчетливым привкусом сыгранного социального низа, приблатненного пафоса и слезливой жестокости, которую если не открыл, то освоил и присвоил: улица-де корчилась безъязыкая и вот пришел я и дал ей язык — я-Маяковский.

* * *

Прошло девяносто лет и вдруг они снова пошли косяком: я-Родионов, или я-Емелин, или еще-какой-нибудь-другой-я-языкодавец или я-горлан-и-главарь , дело не в персоне, а в действительно воспроизводимом жизнью (к сожалению) и время от времени входящем в моду типе “хулигана”, романтической уличной шпаны, пещерного человека, срывающего с себя тонкую пленку цивилизации, которой его коварно пытались заламинировать буржуи, символисты и вообще царизм... жиды и пидарасы... Путин... инопланетяне... — неважно кто. Главное, что мы эту пленку сдираем и требуем признания, что мы и так хороши, без пленки. Полюбите нас черненькими. Подразумевается, конечно, что мы очень тонкие и ранимые, мóем все время руки и трогательно относимся к нашим родственникам и домашним животным. А что хамим налево и направо, так это чтобы объязычить безъязыкую улицу. И очень обижаемся и переживаем, когда обхамливаемые почему-то позволяют себе не щадить наших чувств. Все это совершенно понятно и совершенно неинтересно. Не только лично я как читатель и вообще гражданин прекрасно обхожусь без объязычивания безъязыкой улицы, но и сама она нисколько не нуждается ни в каких якобы артикулирующих ее органчиках. Особенно в форме попыток закомплексованного полуинтеллигента изобразить из себя страшного грозного хама-пролетария и выдать себя за голос “улицы”, обращенный-де к этой же самой “улице”, именуемой в таком случае “народом”. Или “Читателем” с большой собирательной буквы Ч.


* * *

На самом деле подобный — позволю себе вновь воспользоваться счастливым неологизмом, недавно пришедшим мне в голову по несущественному поводу — хамофон ни к какой улице не обращается и никакой улицы не представляет. Удивить и напугать он пытается преимущественно “литературную общественность”, а уж она с большим удовольствием удивляется и пугается, поскольку состоит в основном из очкастых интеллигентских детей, мечтающих, чтоб их пустили поиграть в орлянку на чердаке. Улица как таковая продолжает с удовольствием безъязыко корчиться под радио “Шансон”. Целью поэта-хамофона является не только напугивание литературной общественности и завоевание себе некоего общественного положения, которого он другими способами добиться не в состоянии, но и нахождение — поверх литературной общественности — некоего Хозяина, некоей потенциальной (но не действующей — это западло!) Власти, т. е. некоей настоящей хамской силы, готовой его усыновить и сделать своим голосом, своим “номером раз” в будущем устройстве мира. Маяковскому это до какой-то степени удалось (и интонация его немедленно переключилась в служебно-технические регистры), Есенину — как ни смещался он из стилизованной деревни в стилизованную воровскую слободку — в конечном итоге нет. Это не непременно удается. Чтобы удалось, должен быть, как минимум, найден настоящий Хозяин. На грубом, персональном уровне в условиях уже сложившейся “новой Власти” не Троцкий, а Бухарин, не Бухарин, а Сталин.

* * *

Необходимо подчеркнуть, что речь не идет о каком-либо непосредственном литературном воздействии Маяковского на современную русскую хамофонию. Интонация напоминающего Маяковского говорения, которую уже подмечали (и тоже не без некоторoго удивления) наблюдающие за “молодой поэзией”, возникает как бы сама собой, из выбираемой социальной позы “хулигана”, из структурного подобия: люмпен-интеллигент, выдающий себя за голос люмпен-пролетариата.


* * *

И еще одно, последнее необходимое замечание: вопросом о личной талантливости (т. е. в данном случае способности “ядрено сказануть”) тех или иных представителей “новой русской хамофонии” я не задавался, да и не считаю его важным. Россия такая страна, где на любую ерунду всегда сыщется пяток талантливых людей.

Дело — для меня — в том, что если поэзия и имеет какую-то внеположную фукцию, то есть если и нужна для чего-то помимо себя самой, то только для улучшения, утончения, уточнения языкового и, как следствие, социального вещества. А не для его огрубления, охамления, обессмысливания. И если этим последним занимаются талантливые люди, то тем хуже. Впрочем, я этого не утверждал.